ТАВИФА, родом из Могший; эта женщина замечательна исполнением всех христианских обязанностей. Та-вифа умерла и воскрешена апостолом Петром; более о ней ничего неизвестно.

ТЕРМУФА, см. Атиртея.

ТЕРТУЛЛ, см. Нимфа.

ТЕРЦИЙ, один из семидесяти апостолов и приближенных учеников апостола Павла. Он наследовал Сосипатру - епископство в Иконии. Православная церковь память Терция празднует 4 января, 30 октября и 10 ноября.

ТИВЕРИЙ (42 г. до Р. X.). Клавдий Тиверий Нерон был усыновлен Августом и впоследствии сделался его зятем. Тиверий получил императорскую корону более по ходатайству матери своей Ливии, чем по благосклонности императора; известно, что до времени своего усыновления Августом он, вследствие ссоры, скрытой от нас историком, показывал только презрение к этому преемнику семейства Аппия. Август умер (14 г. от Р. X.), тот Август, который был так любим, трибун, консул и император римский; народ, который своему повелителю был столько обязан, воздал ему последнюю дань - слезы. После превознесения его как триумфатора, после удивления его мудрости, после своей горячей привязанности к нему, как доброму правителю, народ оплакал его как отца и почтил как бога. Правосудие Небесное судило, чтобы Тиверий и Калигула были двумя непосредственными наследниками Августа. Тиверий был одарен умом высоким. Доблестный, проницательный, даровитый, с твердым характером, Тиверий, если бы жил в другое время, может быть, занял со славой место в римской истории, вместо того, чтобы проливать кровь. Воспитанный среди блестящего Августова двора, он постоянно видел перед собой власть самую неограниченную, власть, которой ничто не могло прекословить и которая только приказывала повиноваться. Юный кесарь не хотел противостоять этому дурному влиянию; его гений привык к тирании; окруженный льстецами, встречая на каждом шагу людей, которые не имели ни мужества, ни даже намерения противиться власти, он сделался равнодушным к похвалам и к брани. Живя среди двора самого развращенного и самого хитрого, он заключил, что весь род человеческий должен быть таков, и сделался самым хитрейшим из людей. Грустный и задумчивый по темпераменту, гордый по убеждению, ненавистный и презрительный по одной насмешливости характера, который развился в нем вследствие политической необходимости, этот человек страшился великих добродетелей, которые уважал, и которых не имел, и гнушался великими пороками, которым сам был предан. В первые годы своего пребывания в Родосе Тиверий занялся серьезным учением; но часто случается, что человека, изучающего что-нибудь по гордости, не руководящегося никакой высшей идеей или благородным побуждением, знание приводит только к злу. Живя во время политических переворотов или потрясений гражданских, он должен бы был обуздывать самого себя, чтобы приобрести любовь народа и составить свое счастье; но, явившись посреди тишины и спокойствия, он сковал людей, чтобы тиранствовать над ними. После смерти Августа он хотел заслужить любовь народа и решился на время подражать усыновившему его отцу и худо скрыл свое желание царствовать лицемерным отказом от титула императорского. Но римляне отгадали это честолюбие, которое любит ползать и не имеет силы идти открыто. Досадуя на то, что его поняли, Тиверий хотел, чтобы римляне забыли Августа, заставив их трепетать; деспот, подозрительный и неприступный, он сделался жестоким, потому что не мог быть лучше Августа; и свое бесчеловечность и свирепость простер до такой степени, что один из его современников, учитель философии, назвал его «грязью, смешанной с кровью». Язычники видели в нем одного из тех ужасных людей, которые были брошены в мир сильной судьбой и злым роком! Но для нас, просвещенных истинной религией, для нас, которые знают явление Спасителя в мире и то, что Отец Его небесный всем располагает, для нас, говорим, судьба пустое слово, рок не существует; для нас есть одна святая разумная воля Божия, правящая всем миром. Эти ужасные и отвратительные явления должны существовать для наставления народов. Преступления Тиверия дают урок миру, показывая ему, что зло, как бы высоко не стояло, может быть видимо. Дела Тиверия показывают, что значит могущество человеческое без высокого и благородного чувства, до чего гений человеческий может достигнуть, когда его намерениями не руководит религиозная мысль. Богу угодно было, чтобы вокруг Тиверия все очистилось; на пути к престолу он умертвил всех, кто мог ему препятствовать; так один за другим пали Марцелл, Агриппа, Каий и Луций Кесарь, этот идол народа, которого любовь не могла спасти от смерти. Тиверий должен был царствовать один, потому что земля имела нужду, чтобы ей управляли императоры жестокие; и, когда все препятствия перед ним пали, его Бог хранил еще, Провидение спасало его во всех опасностях. Если Провидение сохраняло жизнь Тиверия, то не потому, чтоб он достоин был этой милости, но потому, что он необходим был для Его тайных намерений. Между тем, в мире является Спаситель, и с Ним приходит величайший переворот в истории человечества. Ученики, избранные Им, проповедуют, что их Учитель явился на земле спасти и умер на кресте для искупления людей от гнева Божия. Но Бог, родившийся в этом состоянии и распявшийся, не был Богом кесарей. Неизвестно, как Тиверий смотрел на назначение Христа; впрочем, первым его делом было защитить своим могуществом слабого Младенца Вифлеемского. Он издал указ, которым покровительствовал последователям учения Назорея, а потом, по странности своего характера оканчивать дурно то, что начал хорошо, Тиверий начал преследовать учеников Иисуса Христа. Для спокойствия Тиверия было невозможно; чтобы в живых оставался Германик; этот доблестный воин должен был умереть юным, потому что был велик, умереть несчастным образом, потому что был благороден! Германик, который был спасителем и императора и империи, который имел столь возвышенные и благородные чувствования, который питал в своем сердце такую бескорыстную привязанность к добру! Этот герой, которого можно назвать идеалом древней чести, потому что он был самый храбрейший из людей и самый гениальнейший из победителей, этот-то Германик был отравлен по приказанию императора! Сердце содрогается, и невольное отвращение чувствуется к тому чудовищу при мысли о невинной смерти; благородный образ Германика, на лице которого выражается меланхолия и невольно отпечатлевается величие его души, а с другой - гнусная фигура Сеяна, который был злым гением царствования Тиверия! Завистливый, вероломный, жадный, он не иначе возвышался, как силой и преступлениями. Когда он приблизился к престолу, отравил сердце монарха; под его кровавым мечом пало множество знаменитейших римлян; наконец, когда он уже столько наделал зла, сколько возможно одному человеку, император возненавидел его и предал в жертву народной ярости. Сеян был обвинен, призван в сенат, осужден и предан смерти; а труп несчастного временщика народ с криком волочил по городу. Утомленный жестокостями, которые сопровождали его правление, страшась всеобщего презрения, и может быть, и насытившись пролитием крови своих подданных, Тиверий удалился наконец на остров Кипр. Два историка, которые с благородным негодованием говорят о первых годах его публичной жизни, не преминули упомянуть о бесчестных и низких забавах этой императорской столицы. Они говорят с какой-то неумолимой иронией об этом старике, о дряхлом убийце, который в пьянстве и других бесчинствах старался заглушить угрызения совести. Затем с радостью говорят о его смерти и бросают свое перо, как бы с уничтожением его имени они спешат окончить и историю этого чудовища. Тиверий был первосвященником языческим; но за три года до его смерти в стране малоизвестной восстал Первосвященник вечный и истинный, Первосвященник по чину Мельхиседекову, Он вознесен был на крест, чтобы исполнить Свое Божественное назначение и принести жертву для избавления людей от гнева небесного.

ТИВЕРИЙ АЛЕКСАНДР, прокуратор иудейский, наследовал Фаду; он был сын Александра Алабарха, самого богатейшего гражданина в Александрии. В то время, как Тиберий явился в Иудею, жестокий голод опустошал эту страну, когда царица Елена показала столько милости к страждущему народу. Этот прокуратор распял на кресте Иакова и Симона, детей Иуды Галилейского, которые, во время переписи иудеев, хотели возбудить народ к восстанию против римлян.

ТИМОН, один из семидесяти апостолов и семи дьяконов, избранных апостолами. Минеи говорят, что св. Тимон, в сопровождении своих товарищей по службе Никанора, Прохора и Пармена, проповедовал учение христианское в различных странах, претерпел различные мучения, наконец избран был епископом Востры, в Аравии, и сожжен неверными. Память его празднуется 4 января, 28 июля и 30 декабря.

ТИМОФЕЙ, возлюбленный ученик великого апостола Павла, родился в Лаконии, и вероятно, в городе Листре; отец его был язычник, а мать иудейка, по имени Евникия; мать Тимофея и его бабка уже были обращены к христианству, и великие добродетели этих двух благочестивых жен имели благодетельное влияние на юность его. Еще в молодых летах Тимофей со страстью предался изучению Священного Писания и почерпал в этом неисчерпаемом источнике ту вдохновенную любовь, которую он позже разливал на всех. Во всей стране тотчас заговорили о познаниях и вере юного христианина; и когда апостол Павел явился для проповеди в Ликаонию, в 51 г. от Р. X., он нашел уже здесь будущего славного епископа; жители Иконии и Листры с такой похвалой отзывались о Тимофее в присутствии апостола, что он сделал его своим сотрудником. Потом возложением рук он посвятил своего ученика на служение слова. Несмотря на молодость Тимофея, апостол Павел не боялся вручить ему такую высокую должность; он знал в нем ту твердую и высокую добродетель, которая не позволяла ему отступиться от принятой обязанности. Учитель язычников в своих бессмертных посланиях всегда называет его своим учеником, любезным сыном, братом и товарищем в трудах. В Послании к Филиппинцам он говорит, что никто с ним так не соединен узами любви, как Тимофей. Апостол Павел обошел Азию со своим учеником. В 52 г. от Р. X. он сел на корабль и прибыл в Македонию, и проповедовал учение в Филиппах, в Фессалониках и в Верее. В этом последнем городе блистательное красноречие апостола возбудило против него ненависть иудеев; но слово Иисуса было так плодотворно по обетованию Спасителя, что его не могло остановить никакое препятствие, ни даже оружие. Тимофей, оставив Верею среди всех этих беспорядков, поспешил в Фессалоники для утешения преследуемых христиан. Уже в Коринфе он соединился с апостолом Павлом, который, после рассказа ученика своего, написал Первое послание к Фессалоникийцам. Из Коринфа апостол Павел отправился в Иерусалим, откуда, по истечении двух лет, пошел в Ефес. Тимофею и Ерасту дал приказание пройти Македонию, чтобы собрать милостыню для иерусалимских христиан. Жизнь Тимофея можно назвать постоянным путешествием. По приказанию апостола Павла он возвратился в Коринф, чтобы истребить некоторые злоупотребления и подтвердить верным то учение, которое он им проповедовал; отсюда, соединившись с Павлом, он последовал за своим учителем в Македонию и Ахаию. Возвратившись в Палестину, апостол Павел взят был под стражу в Кесарии и после двухлетнего плена отправлен в Рим. И Тимофей также попал в узы за имя Христово. Впрочем, несмотря на исповедание своей веры перед народом, он получил свободу. После такого опыта твердости веры Тимофей сделан был епископом, и через возложение рук получил благодать не только совершать таинства и управлять церковью, но и творить чудеса. По возвращении учителя языков из Рима на Восток он оставил своего ученика в Ефесе правителем церкви этого города, чтобы сражаться с ложными учениями и посвящать диаконов, священников и епископов. Он дал ему в управление все церкви Азии. Любовь апостола Павла к своему возлюбленному ученику, его безграничная доверенность к его добродетели и дарованиям высказывались постоянно в посланиях. «Благодарю Бога, - писал апостол Павел к своему сыну по вере, - Которому служу от прародителей с чистою совестью, что непрестанно вспоминаю о тебе в молитвах моих днем и ночью, и желаю видеть тебя, вспоминая о слезах твоих, дабы мне исполниться радости» (2 Тим. 1:3-4). Тимофей был первым епископом в Ефесе; после него эту должность занимал Иоанн Богослов. Древние мартирологи приписывали ему название мученика. В царствование Нервы, 22 января (37 г. от Р. X.) язычники во время своего праздника, носили по городу идолов, обожаемых народом; ревностный учитель воспротивился этим смешным суевериям, и раздраженная чернь закидала его камнями. Из писаний св. Павлина, Феодора Студита и Филосторгия мы знаем, что останки св. Тимофея торжественным образом перенесены были в Константинополь в 396 г. в царствование Констанса. Св. Павлин прибавляет еще, что мощи этого ученика апостола Павла производили великие чудеса. Тела св. Тимофея, св. Андрея и св. Луки были положены под алтарь церкви Апостолов в Константинополе. Св. Тимофей есть одно из тех лиц, которые выражают свое время. Наше удивление прежде всего должно быть обращено на те высокие дарования, которыми Бог одарил его, чтобы научать народы и освобождать их от заблуждений; как чудны эти люди с их непоколебимой добродетелью, безграничной преданностью, которые всем жертвуют делу Божию и человечества! Как велик этот человек, который скрывается под смертной одеждой апостола, который, устремив свои взоры в будущее, живет безбоязненно в настоящем и ничего не просит от ближних, как только свободы служить им и положить душу свою за них. Память его празднуется 4 и 22 января.

ТИРАН. Когда апостол Павел находился в Ефесе, он учил во все дни в доме одного жителя этого города, по имени Тиран, который, по свидетельству священных писателей, был другом св. учителя. Тиран после своего обращения отдал свой дом собранию учеников апостола. Но последнее мнение не заслуживает вероятия.

ТИТ (Сабиний Веспасиан), родился 30 сентября 40 г. от Р. X., был старшим сыном императора Веспасиана. Возвысившись при дворе Нерона с Британиком, он вместе с ним получил одинаковое образование и пользовался уроками одних и тех же наставников. Между двумя этими юными друзьями была такая тесная связь, что, по общему мнению, Тит пробовал тот напиток, от которого погиб Британик. В самом деле, напиток этот стоял подле него на столе, а потому он легко мог сколько-нибудь выпить его, и это тем вероятнее, что вскоре за тем Тит сделался опасно болен. В память этой дружбы он воздвиг впоследствии своему другу золотую статую в Палладиуме и поставил ему статую всадника из слоновой кости. С самого детства Тит сделался замечательным как по своим прекрасным качествам души, так и приятной наружности, которой природа щедро наградила его. Эти счастливые дары быстро развились, как только он пришел в возраст. По необыкновенному своему искусству и умению управлять армией и по своим способностям ко всякого рода наукам и искусствам Тит вскоре сделался украшением римского юношества; он, по-видимому, не нуждался ни в каком образовании, ни в греческом, ни в латинском; знаком был также и с музыкой; приятно пел и играл на инструментах; писал так скоро, что нередко выигрывал пари у самых искусных писцов; имел еще способность копировать чужую подпись и часто говаривал, что он мог бы сделаться искуснейшим плутом. При столь блистательных талантах трудно было пылкому Титу не злоупотреблять ими. Со страстью, свойственной юности, он редался всем удовольствиям развратного двора. Но Веспасиан поспешил исторгнуть своего сына из этой гибельной праздности и решился образовать из него воина. Он послал его сначала начальником войск, стоявших в Германии и Британии, где Тит тотчас заслужил лестную репутацию своим мужеством и скромностью и понравился всем за кротость и добродушие. Это доказывается бесчисленным множеством статуй и других изображений, также множеством надписей в честь его, находимых то в той, то в другой провинции. После первых походов он вступил на судебное поприще, но в Форуме отличался более правотой, чем прилежанием. Вскоре отец Тита Веспасиан должен был отправиться в свою квестуру с приказанием от императора Нерона покорить взволновавшихся иудеев. За ним последовал и Тит, которому было тогда 26 лет. Продолжительная и трудная война представила Титу случай развернуть свои блестящие воинские дарования, ревность верного воина, мужество и искусство великого полководца; во многих случаях он оказал отцу своему важные услуги. Так при осаде Иотапаты, где оканчивается история Иосифа Флавия, юный герой первым бросился на приступ и, поддерживаемый римлянами, заставил крепость сдаться. Тарихея, город, лежавший на берегу Тивериадского озера, был защищен своей позицией и двумя значительными отрядами, из которых один был расположен на равнине, а другой составлял гарнизон крепости. Тит, разбив и рассеяв первый из них, устремился на приступ и изрубил весь гарнизон; но жителей пощадил, которые поневоле переносили осаду; первым вошел в Гамалу, также взятую приступом. Отсюда победитель отправился для осады Гискалы, защищаемой знаменитым партизаном Иоанном, сыном Левия, который угрозами и насилием препятствовал народу вступить в сношение с римлянами. Обложив город, Тит рассудил, что победа будет сопряжена с большими трудностями, не желал проливать крови и медлил приступом. Потом, однажды приблизившись к стенам города, обещал жителям милость, если добровольно сдадутся. Иоанн явился к римскому полководцу и принял с признательностью это предложение, испросив только срока один день для празднования субботы. Юный герой согласился и, чтобы внушить осажденным более доверия, отвел свои войска от города. Между тем вероломный Иоанн воспользовался этим добродушием Тита и ночью, окруженный своими солдатами, множеством жен и детей, бежал из города. На следующий день римляне вошли в город при всеобщих восклицаниях народа, называвшего начальника римского своим избавителем. Но здесь-то Тит узнал о бегстве Иоанна. Недовольный своей оплошностью, он пустился преследовать вероломного. Но изменник сверх всякого чаяния успел уйти в Иерусалим, и мщение римлян пало только на его спутников. После столь блистательных подвигов, ознаменованных особенным милосердием и добродушием, сын Веспасиана возвратился к своему отцу в Кесарию. Между тем Нерон пал под тяжестью народной ненависти; императором провозглашен был Гальба. Веспасиан, коего планы не простирались далеко, послал сына своего Тита засвидетельствовать свою покорность новому правителю империи. Тит, явившись при дворе, казалось, не искал ничего другого, кроме почестей, на которые имел право по своему возрасту и талантам. Но народ, жадный до перемен, требовал, чтобы Гальба, будучи стар и бездетен, усыновил Тита. Этим требованиям благоприятствовали, с одной стороны, характер сына Веспасиана, его привлекательный вид, соединенный с величием, с другой - постоянные успехи отца его и некоторые случайные предсказания, которые для легковерных умов заменили вещания оракулов. На обратном пути из Рима Тит узнал, что Гальба умер и что Вителлин принял начальство над армией и открыл войну против другого претендента на престол. Встревоженный этими известиями, он собрал своих друзей и не знал на что решиться. Идти ли ему в Рим; в таком случае что будет для него от этой междоусобной войны; он легко может там остаться аманатом для Вителлия или Огона. Или лучше возвратиться в Кесарию к отцу? Но не оскорбит ли это победителя? Впрочем, думал он, победа еще не решена и отец его, пристав к одной из двух партий, конечно, исходатайствует ему прощение. В случае, если отец его будет сам домогаться императорской короны, то оскорбление это будет ничтожно, потому что тогда уже надобно думать только о войне. Эти и подобные размышления обратили нашего героя к Востоку. Некоторые из писателей думают, что страстная любовь Тита к Веренике была причиной его похода на Восток. Как бы то ни было, только весть об этом сильно обрадовала его отца, потому что время было самое критическое. Провинции и армии уже колебались, не зная, кому присягнуть в подданстве. Прибытие Тита тотчас успокоило умы всех. Правитель Сирии, знаменитый полководец Муций, правивший восточными областями с Весиасианом и прежде враждовавший против него, по смерти Нерона примирился с ним и решился действовать с ним заодно. Тит скрепил еще больше этот союз. Прекрасная природа, образованная науками, сделала его привлекательным для всех. Муций также не мог устоять против него; военные трибуны, центурионы, воины, одним словом, все граждане каждый по-своему были пленены его вежливостью, снисходительностью и любовью к добродетели. Наконец в Александрии Веспасиан решился объявить себя императором. Когда пришло время ему удалиться в Рим, чтобы и там признали его правителем империи, Тит послан был для взятия Иерусалима приступом. Будущему императору хотелось докончить покорение Иудеи, а поэтому он и вручил юному своему сыну начатьство над всей армией, которая должна окончить это предприятие. Тит тотчас отправился к стенам этого города, где уже три легиона воинов, испытанных в боях, ожидали нашего героя; к этому числу присоединились два легиона, пришедшие из Сирии; сверх того, собралось 20 когорт войск вспомогательных, 8 дивизий кавалерии и сильный корпус арабов, присланных от Ангиоха, царя комагенского; Агриппа и Сагем, владевшие двумя областями в Палестине, также соединились с Титом. Словом, войска, цари и все провинции, лежавшие на пути, искали счастья, по словам Тацита, служить сыну Веспасиана; взамен того и Тит в таком счастье являл себя истинно великим; своим мужеством и красотой он поражал взоры всех; своей снисходительностью и любовью покорял сердца; часто случалось, что в трудных работах или маршах он вмешивался в рады своих простых солдат и, несмотря на свое высокое достоинство, делил с ними все труды и неприятности походной жизни. Вступив на неприятельскую землю, Тит понял всю трудность войны, понял сколько нужно искусства в движении войск и в распределении военных действий; поэтому повел свою армию к цели в строгом порядке. Не доходя тридцати стадий до Иерусалима, римский вождь раскинул свой лагерь. Иерусалим представлял тогда одну из сильнейших крепостей в мире. Построенный на гористых высотах, он защищен был еще стенами и огромными строениями, которые в состоянии были защитить город и на равнине стоящий. Два холма значительной высоты были окружены стенами, в которых искусство строителей образовало выпуклости и впадины, дабы фланги осаждающих могли быть поражаемы по всем направлениям. Башни, воздвигнутые на гористых возвышенностях высотой в 60 локтей, на низких - в 120, представляли прекрасный вид и издали казались одинаковыми по высоте. Внутри города были другие укрепления; царские чертоги окружены были стенами. Самый храм представлял собой центральную крепость; он имел свои стены, прекрасные по своей отделке и крепости; самые портики, окружавшие его, служили защитой. Там был неиссякаемый источник: подземные ископанные в горах резервуары и водоемы для сохранения дождевой воды. Таким образом, иудеи, наученные опытом, особенно с тех пор, как Иерусалим взят был Помпеем, старались всеми средствами сделать свою столицу способной противостоять всем ужасам продолжительной осады. Наступала Пасха; для празднования этого торжества бесчисленное множество народа стекалось со всех сторон в Иерусалим и увеличило население города и без того огромное. Несомненно было, что эта толпа более способна будет к ускорению голода в крепости, нежели к ее защите. Но проникнутые пламенной любовью к своему отечеству и религии иудеи, казалось, не чувствовали ни мучений голода, ни других ужасов осады. Их силы были бы весьма страшны для осаждающих, если бы раздор не ослаблял их. Три полководца, враждуя между собой, искали первенства; то были: Елеазар, сын Симона, Иоанн Гискальский и Симон, сын Гиора. Эти три враждебные партии, искавшие взаимной погибели, терзали город и каждодневно обагряли его кровью. Страдая под тяжестью таких жестокостей, большая часть народа желала покориться римлянам; но никто не дерзал высказать подобной мысли. Смерть была наградой за такое желание; страх оковал уста всех. Такая-то анархия царствовала в Иерусалиме, когда в месяце марте 70 г. н. э. Тит явился перед стенами иудейской столицы. Иосиф Флавий, говоря о мерзостях, убийствах и грабительстве тех, которые пришли защитить город против римлян, испускал вопли негодования и скорби: «Несчастный город, для чего ты от себя страждешь так жестоко? Римляне, вторгнувшись, превратят тебя в пепел, чтобы огнем очистить столько низостей и преступлений, которые навлекли на тебя громы небесного мщения!» Но Иосиф не знал, что предсказание, гораздо выразительнейшее и вполне представляющее все ужасы имеющего быть бедствия, висело над несчастным Сионом: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Ибо сказываю вам: не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: благословен Грядый во имя Господне!» (Мф. 23:37-39). Так пророчествовал о Сионе Богочеловек Иисус Христос; дни милосердия прошли, а дни гнева небесного настали. Тит, прежде нежели решился устроить свой стан, хотел наперед видеть положение города и узнать расположение жителей; он надеялся, что его присутствие заставит иудеев покориться и освободит его от необходимости прибегать к оружию. С этой целью в сопровождении 600 всадников он двинулся к стенам города. В минуту этого движения ни одного человека не было ни на башнях, ни на стенах; но едва полководец римский приблизился к одним из ворот, как множество вооруженных иудеев вдруг бросились на него, врезались в кавалерию и окружили его самого; и только чудеса храбрости могли освободить Тита от опасности. Легионы получили тогда приказание укреплять стан. Но иудеи, думая разрушить начатые укрепления и общей опасностью возбудить в жителях большую энергию, под предводительством своих начальников сделали новую вылазку, направив свои силы против десятого легиона, того самого, который только что за минуту находился в кровавой сече. Тит тотчас явился с небольшим отрядом на помощь утомленным сражением, и иудеи начали отступать, не переставая сражаться. Между тем десятый легион по приказанию Тита продолжал свою работу, защищаясь вновь прибывшими отрядами и несколькими когортами. Ободренные первым успехом, осажденные решились сделать новую вылазку и на этот раз бросились с такой стремительностью, что ужас овладел всеми римлянами. Тогда Тит опять явился на поле сражения, возобновил битву, и иудеи дрогнули и, разбитые, были прогнаны к самому городу. Таким образом, десятый легион два раза в один и тот же день обязан своим спасением неустрашимости и хладнокровию своего генерала. Вслед за тем вылазки прекратились; но вместо того внутри города свирепствовало страшное неистовство. Заговор сменялся заговором; сильнейшие убивали и резали слабейших; а эти, в свою очередь, усилившись, так же поступали. Шайка Елеазара была уничтожена шайкой Иоанна, который был начальником храма; его нападения на Симона были самые смелые и частые. Но в то время, как подобные раздоры волновали город и наводняли его потоками крови, Тит ускорял осадные работы. Разрушив препятствия, он направил свои силы преимущественно против северной части Иерусалима. Треск, производимый стенобитными и другими военными машинами при разрушении стен, изумлял и ужасал жителей; сами мятежники одумались; грозившая опасность заставила их соединить свои усилия и прекратить частные распри. Тотчас все устремились к стенам и окопам и то пускали тучи стрел и огней на осаждающих, то бесчисленными толпами бросались на военные машины, стараясь завладеть ими. В одну из этих отчаянных вылазок иудеи до того воспламенились, что в запальчивости своей ворвались в самый стан римлян. Отчаянная храбрость восторжествовала над дисциплиной. И только изумительная храбрость Тита и его лучших воинов могла восстановить порядок и отразить эту яростную толпу. Двенадцать стрел, пущенных сыном Веспасиана, убили столько же врагов; толпа рассеялась. Осада продолжалась уже 15 дней, как вдруг осажденные оставили первую из стен, защищавших город, и римляне, не видя больше сопротивления, проломом вошли туда. Тогда Тит немедленно атаковал и другую стену и, несмотря на упорную защиту, спустя 5 дней стенобитными машинами разгромил одну из башен, падение которой открыло римлянам свободный вход. Две тысячи из них заняли со своим начальником квартал, называемый Новый город, замечательный своими слишком тесными проходами. Медленность, внушенная Титу его добротой, продлила осаду и лишила его еще надолго победы; от него зависело расширить пролом и разрушить дома, чтобы открыть своим солдатам свободный путь. Но великодушный полководец хотел сохранить город для империи, а храм для города. Он надеялся, что осажденные, тронутые его умеренностью, прибегнут к его великодушию, и народ действительно расположен был к миру. Но мятежники видели в великодушии Тита только доказательство его бессилия, думали, что он отчаялся взять город, а потому заставляли граждан молчать, а сами сделали новую отчаянную вылазку против римлян, защищавших пролом. Смятые этим нечаянным нападение римляне обратились в бегство, и сам Тит, при всей своей храбрости, едва избежал постыдного плена. После этого начался длинный ряд битв и приступов, и уже спустя 4 дня Тит успел завладеть вторым укреплением и свободно в нем расположиться. Таким образом, половина Иерусалима уже была во власти римлян; им оставалось только завладеть башней Антония, храмом и крепостью - Сионом. Тит думал, что его предшествующие успехи и голод, опустошавший Иерусалим, заставят мятежных иудеев сдаться, а потому и не спешил осаждать третью стену. Притом, чтобы поколебать мужество их, римский вождь нарочито, в виду города развернул все свои силы и сделал им общий смотр. Действительно зрелище это изумило мятежников; и с высоты стен и домов они видели, как силен и непобедим их неприятель; может быть, теперь они и склонились бы к покорности; но воспоминание о прежних преступлениях, мысль о своем упорстве в мятеже заставляли отчаиваться в малейшей милости победителя. Им представлялись только казни; и они решились умереть с оружием в руках. Тщетно через Иосифа Тит убеждал склониться на мирные предложения; тщетно сам Иосиф, передавая это поручение, истощал все свое красноречие, чтобы убедить их к этому; мятежники оставались непреклонными. Они предпочитали продолжению существования народа упиваться его кровью, довести город и храм до совершенного разрушения, нежели положиться на великодушие Тита. Между тем множество машин направлено было против главных высот города и против башни Антония. Ужасы войны и тирании соединились с ужасами голода, и все это возрастало со дня на день. Чтобы избежать всех этих бедствий, множество жителей оставляли город. Тит с радушием принимал всех являвшихся к нему с покорностью. Но видя, наконец, что все меры кротости остаются недействительными, Тит решился прибегнуть к жестокости. Всех, кого брали в плен, он приказывал распинать; и с тех пор не проходило дня, чтобы не попадалось 500, а иногда более пленников, и все они были распинаемы; наконец уже не доставало площадей для казней, которые увеличивали дерзость и ярость иудеев. Мятежники убедили народ, что распинаемые римлянами не пленные, а добровольно покорившиеся; и эта хитрость остановила на время переход несчастных. В это время осажаенные решились посредством подкопов взорвать работы римлян; в ярости они проникли почти до самого стана и быстро овладели бы им, если бы Тит, явившись, не воодушевил свои войска к мужественному отпору. А чтобы впредь сделать подобные попытки невозможными, он приказал строить стену в 5 тысяч шагов в окружности, прикрыв ее 13 башнями. Римляне и вспомогательные войска занялись этим с неимоверным усердием; даже сам Тит бодрствовал дни и ночи, осматривая работы. Причины такой неимоверной деятельности Тацит передает нам в следующих словах: «Воины Тита не хотели, чтобы крепость сдалась от голода; они жаждали битв и опасностей, одни по врожденному мужеству, другие по страсти к кровопролитию и грабежу. А что касается до Тита, то все его мысли устремлены были к Риму, где ожидали его упоение властью и всевозможные удовольствия двора; каждый лишний день и час падали на его ответственность». С этого времени иудеи, стесненные со всех сторон, отчаялись в своем спасении. Голод усиливался со дня на день и истреблял целые семейства. Жены вырывали хлеб у своих мужей, дети у своих отцов, и что всего невероятнее, матери у своих детей; были и такие дни, когда вовсе не имели хлеба; и тогда разрывали рвы и пожирали всякую нечистоту. Воины, защищавшие город, до сих пор спасались от голода, так что бич этот поражал только народ. Теперь и их башни наполнились жертвами этой лютой смерти. Зато какими ужасными средствами они вооружались против этого страшного врага. Убивая жителей, они брали их пишу и питались ею. Наконец все истощилось, даже в храме, служители которого питались до сих пор жертвоприношениями. Город тогда представлял трагически страшную картину. Дома и улицы наполнены были трупами, вокруг которых с потухшими глазами, посиневшими и побагровевшими лицами ходили другие; они еще дышали, но уже едва держались на ногах и при малейшем препятствии падали. Между тем ни один вопль, ни одно стенание не нарушало этого могильного молчания, которое распростерлось над Иерусалимом как саван. Несчастный город! Он представлял в это время пустое ратное поле или, лучше обширный фоб, где несколько жадных и свирепых волков дерутся за пыль и кости. «Горе же беременным, - говорит Иисус Христос, - и питающим сосцами в те дни!» (Мф. 24:19). Итак, в доказательство буквального исполнения страшного пророчества действительно мать, томившаяся голодом, пожрала свое дитя, которого иссохшими своими сосцами не в состоянии была больше питать. Слух об этом распространил всеобщий ужас. Тит объявил, что вся тяжесть этих преступлений падет на иудеев, которым он столько раз предлагал прощение и забвение прошедшего, и решился под развалинами Иерусалима скрыть ужас подобного преступления. С этой минуты римский полководец удвоил свои усилия, овладел крепостью Антония и частью храма и, сделав столь значительные успехи, приказал идти на последний приступ. Машины начали громить стены; подкопы ускорять их падение; но как ни разрушительны были удары первых, и как ни искусно ведены были последние, успеха не было. Необыкновенно твердое устройство стен уничтожало все усилия осаждающих. Этого мало. Иудеи, отразив нападения римлян, отняли у них еще несколько знамен. Тогда Тит, видя, что никакой силой человеческой невозможно взять эту твердыню, приказал зажечь портики храма. Пламя быстро распространилось и охватило все до самых галерей. Иудеи, видя себя в пламени как безумные в ужасе оставались неподвижными, ни один не тронулся с места ни для отражения римлян, ни для потушения пламени; и пожар уничтожил бы неминуемо все здание, если бы сам Тит не приказал остановить распространение его, желая сохранить, по крайней мере, святая святых, как украшение империи и как памятник архитектуры и изящества. На следующий день, ободрившись немного, иудеи сделали вылазку. Тит сам вышел против врагов и отразил их. Но лишь только он возвратился с поля сражения в крепость Антония и начал отдавать приказания к решительному приступу, как иудеи, воодушевленные своим отчаянием, устремились снова на римлян, тушивших пламя, которое пожирало внешние галереи храма. Но завоеватели, дав сильный отпор напавшим, преследовали их до самого храма. В это время, говорит Иосиф Флавий, один из воинов, без всякого приказания, как бы движимый силой свыше, стал на рамена одного из своих сообщников и бросился окном, объятым необыкновенным пламенем, в одну из зал, окружавших храм с севера. Пламя тотчас обхватило храм со всех сторон, иудеи в отчаянии начали испускать ужасные вопли. Бросились было остановить распространение пламени; но тщетны были все их усилия защитить храм, а с ним и свою жизнь; теперь перед их глазами святыня вся была охвачена пламенем. Тит, уведомленный об этом, приказал во что бы то ни было остановить пожар. Того же дня утром он решился в своем совете спасти святилище; но не так решено было в Верховном совете; никакие усилия не могли спасти того, что Богом обречено было на погибель. Голос военачальника заглушался шумом битвы, приказания Тита не были услышаны, а легионы, введенные им в огонь, сами увеличивали пожар, радуясь грабежу, и в своей ярости умерщвляли все, что ни встречалось. Таким образом, 10 августа 70 г. от Р. X. сгорел второй Иерусалимский храм. Но еще святое место и здания, окружавшие его, пылали сильным огнем, как римляне уже водрузили свои знамена на восточных вратах храма и провозгласили Тита победителем. В это время одни из жрецов, не желая пережить разрушение храма, бросились в пламя; другие, напротив, утомленные голодом, оставили свое убежище и явились к Титу для испрошения у него милости. Но римский вождь отвечал, что время милосердия прошло, что теперь для них нет никакой милости и они должны погибнуть вместе с храмом, и вслед за тем приказал их казнить. Между тем Иерусалим еще не был покорен совершенно. Симон и Иоанн Гискальский заперлись со своими сообщниками в верхнем городе. Тит обещал им пощаду, если они сдадут крепость и сложат оружие. Но иудеи отвечали, что они поклялись не покоряться добровольно и что если он хочет оказать им услугу, то пусть позволит им с женами и детьми оставить город и уйти в пустыню. Тит, разгневавшись на такое упорство, объявил, что отныне не будет пощажен ни один бунтовщик, и смерть всякому попавшемуся в его руки. Он предал город грабежу, а воинам позволил жечь все. Для осады остальных еще не взятых мест он направил новые машины; и тотчас от их разрушительного действия стены начали колебаться и часть их обрушилась, образовав пролом; из башен же некоторые были раздроблены в куски. Тогда, объятые ужасом, осажденные, недавно столь дерзкие, скрылись в подземельях или в проточных трубах города. Римляне вошли без сопротивления и на пути своем умерщвляли без различия всех, кого не встречали, а наконец все предали огню и мечу, и дома и жителей. Таким образом, довершено было окончательное разрушение Иерусалима. Тит только пощадил три, особенно замечательные башни, построенные Иродом, коих защитники принуждены были к сдаче голодом. Победитель хотел, чтобы эти башни остались памятниками небесного милосердия, которое споспешествовало его оружию. «Бог сражался с нами, - сказал он при этом случае, - только Он мог выгнать иудеев из этих твердынь, против которых равно были тщетны и усилия людей, и действия машин». Впоследствии, когда союзные народы прислали Титу венки в честь победы, он не принял их, сказав, что не заслуживает такой чести. «Не я победил, - говорил сын Веспасиана, - я был только орудием мщения небесного». Пленников, более виновных в возмущении, победитель предал смерти; другие, более благородные, в числе 7000, пощажены для того, чтобы украсить триумф победителя; иные отосланы были в Египет для публичных работ, другие разосланы по различным провинциям империи для гладиаторских зрелищ. Все прочие, не имевшие 17 лет, были проданы в рабство. Иосиф Флавий говорит, что при осаде Иерусалима иудеев погибло около 1 100 000. Вслед за тем Тит оставил под начальством Теренция Руфа десятый легион и несколько других войск для покорения остальных крепостей, сам отправился обозреть города сирийские, прежде своего возвращения в Рим. Там он постоянно присутствовал на зрелищах, где большей частью забавлялись несчастными иудеями. Возвращаясь оттуда через Иудею, Тит хотел опять видеть то место, где стоял город, и, по словам многих писателей, горько заплакал при виде того страшного пепелища и сильно упрекал тех, которые упорным сопротивлением довели его до необходимости разрушить столь величественный город. После сего Тит отправился в Рим, сев на корабль в Александрии. Сенат предложил сделать блистательный триумф Веспасиану и сыну его. За их победной колесницей шли скованные Симон и Иоанн Гискальский, сопровождаемые другими пленными. Первый как глава мятежников и главный виновник упорства, был высечен розгами и умерщвлен; второй осужден на вечную ссылку. Алтарь хлебов предложения, золотой светильник с семью светильниками и книга закона - памятники религии иудейской, спасенные из пламени, посвящены были римскому народу. Триумфальные арки, сохранившиеся еще доселе, были воздвигнуты в память этого происшествия. На медалях, чеканенных с изображением Тита и Веспасиана, изображалась жена, сидящая под пальмой, завернутая в длинную одежду, с задумчивой и склоненной на руку головой, с надписью: Иудея покоренная. Но ни Тит, ни Веспасиан не хотели принять титула царя иудейского.

ТИТ, см. Главкия и Тит.

ТИТИУСТ, см. Нимфа.

ТИХИК, один из семидесяти апостолов, родился в Азии, венец мученический получил в Пафосе. Православная церковь память его празднует 4 января и 8 декабря.

ТОВИТ, происходил из колена Неффалимова, обитавшего в Верхней Галилее. С самого детства этот благочестивый израильтянин старался изучить и полюбить добродетель; и хотя он был младшим из всех в своем колене, однако никогда в поступках своих не обнаруживал легкомыслия, свойственного его возрасту; тщательно избегал сообщества тех соотчичей, которые повергались пред золотым тельцом, поставленным Иеровоамом из политических видов; и почти один оставался почитателем истинного Бога, с точностью приносил Ему начатки своего достояния. Через каждые три года Товит откладывал две десятины своего имения для раздачи его прозелитам и бедным чужестранцам; словом, во всей силе сохранял веления закона Господня. Так прошли его детские и юношеские годы. Вступивши в зрелый возраст, Товит женился на девице по имени Анна, которая родила ему сына, нареченного Товиею, которого Товит воспитал в своих правилах. Но едва он начал вкушать прелесть семейного счастья, как Господь благоволил испытать его добродетель и показать в нем всему свету пример безграничной любви и терпения во всех случаях. Салманассар, иарь ассирийский, разрушивши царство Израильское, заключил в оковы преступных его жителей и отвел их в плен в Ниневию. Той же участи подвергся и добродетельный Товит: он с женой, сыном и всем своим коленом последовал за победителем. Но и в чужой земле этот благочестивый муж был таким, как и в Израиле, то есть постоянным в добродетели и недоступным пороку. Среди стремительного потока нечестия, увлекавшего его братьев, он один остался верным религии своих отцов и непричастным мерзостям языческим, и каждый день сколько мог делился с товарищами остатками своих избытков. Этого мало: великодушное сердце Товита все еще стеснялось и требовало большего простора для своей деятельности. Бог услышал его молитву. Салманассар дал этому добродетельному мужу полную свободу действовать и подарил ему еще 10 талантов серебра. В избытке радости Товит тотчас поспешил к своим пленным братьям с помощью и утешением, в котором они нуждались. Увидев однажды в Рагах, городе Мидии, одного израильтянина, который нуждался в необходимом, он отдал ему все, что получил от царя. После смерти Салманассара сын его Сеннахирим наследовал его престол; он не разделял чувств своего отца к израильтянам; напротив, он, кажется, поклялся питать к этим несчастным непримиримую ненависть; и в продолжение всего своего царствования давал чувствовать всю тяжесть своего гнева. Великодушие Товита в эти дни гонений, казалось, удвоилось. Он постоянно посещал своих соотечественников и старался их утешать всеми своими силами; голодных снабжал пищей, нагих одеждой, и особенно любил заботиться о погребении умерших. Но никогда любовь этого добродетельного мужа не сияла таким блеском, как во времена нечестия Сеннахирима, когда он постыдным образом бежал из Иудеи, мужественно отразившей его нашествие, когда возвратился в свое отечество, пылая мщением-против Бога, на Которого изрыгал ужасные хулы. Этот кровожадный деспот, пристыженный такой неудачей, вздумал излить свой гнев на несчастных пленных. Он приказал умертвить их большое число и простер свою злобу до того, что даже запретил погребать мертвых. Но Товит, любя более повиноваться Богу, нежели людям, не обращал внимания на этот бесчеловечный закон и поставил для себя главным занятием погребать умерших. Царь, уведомленный о его поступках, тотчас приказал ослушника умертвить, а имение его конфисковать. Но иудеи слишком любили своего благодетеля; они дали ему и его семейству надежное убежище и таким образом укрыли от безумной ярости деспота. Но вскоре буря утихла. Сеннахирим, спустя 45 дней после неудачного похода в Иудею, был убит своими детьми, а с его смертью прекратились и гонения. Товит благополучно возвратился в свой дом и получил обратно все свое имение. Спустя некоторое время Товит вздумал в день субботы дать у себя небольшой праздник и поэтому приказал своему сыну идти и пригласить к себе несколько благочестивых соотечественников. Юноша поспешил исполнить волю своего отца, но на пути печальное зрелище поразило его: Сахердан, преемник Сеннахирима, изменил свое расположение к израильтянам, и убийства возобновились. Идя среди улицы, молодой Товия наткнулся на труп несчастного своего соотечественника, который был удавлен. Опечаленный таким зрелищем, юноша с грустью возвратился к своему отцу и рассказал о случившемся. Святой муж не мог сесть за свою трапезу, но тотчас пошел на место, где лежал несчастный, и, подняв его, скрыл в одном доме, надеясь по захождении солнца безопасно похоронить. Грустный он возвратился домой и, вкушая пищу, со слезами припоминал слова Господа, сказанные пророком Амосом: «Праздники ваши обратятся в скорбь, и все увеселения ваши - в мач» (Тов. 2:6). По захождении солнца Товит не замедлил отдать последний долг своему собрату. Между тем родственники, опасаясь вредных последствий от этого поступка, поносили его и говорили, разве он опять не боится смерти за этот поступок. Но благочестивый муж, страшась больше Бога, нежели людей, не переставал следовать своему долгу; он уносил к себе всех убитых, заботливо скрывал их в своем доме и по наступлении ночи спешил тайно погребать их. Однажды, утомленный дневными занятиями, он не мог возвратиться в свой дом и прилег отдохнуть близ стены. Отягченный трудной работой, он тотчас сомкнул свои очи, но потом вдруг нечаянно открыл их. В это время воробей, находящийся на стене, испустил нечистоту, которая упала прямо в глаза Товита, и несчастный ослеп. Теперь несчастный труженик должен был оплакивать не чужие, но свои бедствия. Богу угодно было наказать его самого. Товит, подобно Иову, с кротостью склонился пред грозным правосудием, карающим его, но мужественно перенес свое несчастье, не переставая чтить правосудного Бога. Но супруга Товита, долго покорная судьбам Промысла, выразила наконец свой ропот. Будучи принуждена одна снискивать пропитание для своего семейства, она день проводила в приготовлении холста, а вечером ходила и продавала свою работу. Однажды вместе с деньгами она получила и козленка за свою работу, и, приведя домой животное, скрыла его, и не сказала ничего своему супругу. Но слепец услышал блеяние козленка и подумал, не украла ли его жена? И обращаясь к супруге, он выразил свое сомнение, не похищено ли это животное; если так, то он советует ей возвратить его хозяину. Анна не могла вынести такого упрека и, разгневавшись, осыпала своего супруга жестокими упреками. «Где же милостыни твои и праведные дела? - говорила она. - Вот как все они обнаружились на тебе!» (там же, 2:14). Несчастный слепец, тронутый неистовством своей жены, замолчал, боясь противоречием еще более раздражить ее, и отошел в сторону, чтобы не сделаться участником в ее жалобах на Провидение. Потом, повергнувшись со слезами пред Господом, он молил Его, чтобы Он послал ему смерть, потому что для него лучше умереть, нежели жить и слышать такие хулы. В то же время, когда добродетельный Товит воссылал свою трогательную молитву к Богу, в стране Мидийской было другое невинное лицо, которое также молило о милосердии к нему. Это была страдалица Сарра, дочь Рагуила, двоюродная сестра Товия, жившая в Екбатанах в Мидии. Эта женщина имела семерых мужей, из коих каждый погибал от демона Асмодея при входе в ее ложе. Случилось однажды Сарре делать выговор одной рабыне за какой-то проступок; та, оскорбившись строгим выговором своей госпожи, вспыхнула и в гневе своем начала ее укорять, что она убивает своих мужей и хочет убить ее, как несчастных своих супругов. Пораженная столь жестоким упреком, Сарра сначала хотела было удавиться, но раздумала и обратилась с молитвой к Богу. И молитва ее, равно как и молитва Товита, восходя в одно и то же время к престолу Всевышнего, как чистый фимиам, не остались без ответа. Ангел Рафаил послан был с небес облегчить скорби двух верных рабов Божиих. Между тем Товит, не зная путей Промысла, думал о смерти, которой он так настоятельно просил, позвал сына своего и дал ему наставление, что если он умрет, то Товия должен погрести его, не забыть и почитать свою мать, исполнять заповеди Божий, особенно по своим силам делать милостыню и не брать из чужого племени себе жены. Потом Товит объявил своему сыну, что, будучи еще молод, он отдал в долг 10 талантов серебра Гаваилу, жившему в Рагах в Мидии, и теперь он поручает ему принести эти деньги. Молодой Товия обещал исполнить волю отца своего в точности; но что касается путешествия в Мидию, то юноша сказал, что это для него невозможно, во-первых, потому что он не знает Гаваила, должника его; а во-вторых, ему неизвестна и дорога, куда надобно идти, чтобы исполнить волю отца своего. Но Товит успокоил своего сына, указав документ, по которому Гаваил отдаст ему деньги; что касается до проводника, то советовал ему поискать его. Юноша тотчас отправился искать себя спутника, и лишь только он вышел, как встретился с Рафаилом. Товия, не зная, что это был небесный посланник, обратился к нему с вопросом: не может ли он идти с ним в Мидию и не знает ли он дороги туда? Согласен, отвечал ангел, дорогу я знаю, и даже часто там бывал и останавливался у одного из наших братьев, Гаваила. Товия, восхищенный столь счастливой встречей, просил своего спутника подождать несколько минут, пока он сходит к своему отцу и скажет об этом. Старец разделил радость своего сына и приказал ему просить его товарища к себе в дом. Последний согласился на это. При входе в хижину они приветствовали друг друга. Добродетельный старец боялся вверить своего единственного сына в руки неизвестному человеку и спросил, из какого он племени и семейства? Ангел, как бы обидевшись этим вопросом, спросил его в свою очередь, хочет ли он знать его происхождение или иметь за плату спутника для своего сына. Товит отвечал, что ему хочется знать его происхождение. Тогда ангел отвечал, что он Азария, сын Анании, его соотечественника. Из благородной ты фамилии происходишь, воскликнул старец, и потом просил Рафаила извинить его, что он полюбопытствовал узнать его отечество. И потом, условившись в цене, он приказал своему сыну готовиться в путь. Приняв благословение своих родителей, юный Товия отправился в путь с небесным своим посланником. Но едва они вышли, как Анна начала скорбеть и плакать о своем сыне, она упрекала своего мужа, что он для пустой такой суммы лишил самого себя сына - единственной подпоры их старости. Товит старался успокоить свою жену, уверяя ее, что сын их возвратится к ним живой и что ангел Божий, ему сопутствующий, устроит все к благу. Эти слова утешили скорбящую мать, и она успокоилась и перестала плакать. Между тем два путешественника продолжали свой путь. Дошедши до берегов Тигра, они остановились для отдыха, и Товия вздумал вымыться в реке. Но каково же было его изумление, когда он, войдя в воду, вдруг подвергся нападению необыкновенной рыбы, устремившейся пожрать его. Товия вскрикнул от ужаса, позвал на помощь своего божественного спутника; юноша-ангел, нимало не смутившись, приказал Товии схватить рыбу и вытащить ее на берег. Чудовищное животное, брошенное на песок, болезненно билось у ног его и мало-помалу лишилось жизни. Тогда ангел приказал робкому юноше разрезать внутренность рыбы и вынуть из нее сердце, печень и желчь, как для него полезные, а саму рыбу путники, испекши, съели и отправились дальше. На пути Товия спросил у своего спутника, что за сила заключается в частях, извлеченных им из рыбы. Ангел отвечал, что частичка сердца и печени, брошенная в огонь, дымом своим имеет силу прогонять демонов; желчь может вылечивать глаза, страждущие бельмами. Вскоре за тем путешественники достигли места своего назначения. Товия спросил у своего спутника, где они должны остановиться; тот отвечал, что есть здесь человек одной с ним фамилии и одного колена, именем Рагуил, и у него есть единственная дочь именем Сарра; и если он хочет жениться, то может осчастливить его, и потом ангел начал советовать Товии просить руки Сарры у ее отца, который, по его уверению, с радостью согласится на этот брак. Но юноша при этом предложении сильно встревожился: он рассказал ангелу, что юная девушка имела уже семерых мужей и что все они после брака пропадали, потому что злой дух удушил их всех; поэтому он боится, чтобы подобная участь не постигла и его; если же это случится, то он уверен, что его смерть сведет в могилу его престарелых родителей. Ангел сказал ему: «Разве ты забыл, что отец тебе приказывал взять жену из своего племени, и Сарра будет твоей женой». А чтобы избавиться от демона, Рафаил дал Товии следующее наставление. В первую ночь, когда он войдет к своей юной жене, он должен сжечь печень рыбы, и демон убежит от них навсегда; потом оба они должны помолиться Богу, и Бог помилует их и даст ему чад от Сарры. Наконец два путешественника пришли к Рагу-илу, который с радостью принял их, несмотря на то, что они были чужестранцами. Разговаривая с молодым израильтянином, он дивился сходству Товии с братом его Товитом и сказал это и жене своей Эдне. Услышав, что они происходят из колена Неффалимова, Рагуил спросил своих гостей, не знают ли они брата его Товита? Странники отвечали, что знают. Хозяин спросил их опять, жив ли он и здоров ли? Они отвечали утвердительно; и вслед за тем Товия прибавил, что это его отец. При этих словах Рагуил заплакал от радости; он бросился на шею своему родственнику и начал его благословлять, говоря, что он происходит от доброго человека. Глядя на столь трогательную сцену, и дочь, и жена его проливали слезы радости. Когда первые изъявления родственной любви прошли, Рагуил вздумал угостить своих милых гостей. Для этого он приказал заколоть свою лучшую овцу и устроил богатое пиршество, а когда все было готово, пригласил гостей своих к столу. Тогда Товия сказал Рафаилу, чтобы он сообщил хозяину то, о чем они говорили дорогой. Ангел исполнил его волю. С грустью принял это предложение Рагуил; он сказал Товии всю правду, что семерых мужей имела его дочь и что каждый из них умирал в первую ночь после брака. Но юный Товия отвечал, что он дотоле не примет никакого участия в торжестве, доколе не получит руки Сарры. Убежденный такой настойчивостью, Рагуил, приписывая это действие Иегове, Которому угодно было, чтобы его единственная дочь вышла, по Закону Моисееву, за близкого родственника. Рагуил призвал Сарру и, соединив руки молодых людей, благословил их; потом он написал условия брака, и затем сели за стол праздновать торжество брака. Когда наступило время идти спать, Эдна пошла приготовить брачную комнату в другом отделении дома, потому что первое вызывало столько грустных воспоминаний; потом ввела и дочь свою, которая горько плакала. Мать утешала ее и, оставляя, уговаривала мужаться и надеяться на защиту Господа, Который не допустит столь живейшей радости превратиться в скорбь. Потом к молодой жене вошел и Товия. Первой его заботой было исполнить наставления своего путеводителя и поспешить сжечь печень рыбы, и демон, гонимый дымом, быстро и навсегда исчез. Тогда, обращаясь к своей супруге, Товия сказал: «Встань, сестра, и помолимся, чтобы Господь помиловал нас» (там же, 8:4). Сарра повиновалась, и два юных супруга вознесли к престолу Всевышнего свою пламенную молитву, прося сохранить их жизнь и излить на них все Свои щедроты. Между тем Рагуил, думая, что и новый его зять подвергся несчастной участи своих предшественников, встал пораньше и приготовил могилу. Возвратившись домой, он послал одну рабыню узнать, жив ли зять. Посланная, проскользнув незаметно в брачную комнату, нашла юных супругов погруженными в сладкий сон и с этой радостной вестью поспешила к своим господам. Нельзя изобразить, какой восторг овладел нежными родителями: они поверглись на землю пред Богом и в трогательных словах изливали свою благодарность за столь высокое милосердие, которое Он явил им в избавлении от жесточайшего врага, Асмодея, и в сохранении их дитяти, единственной их подпоры и надежды на потомство. Кончив свою молитву, Рагуил приказал зарыть яму и просил свою супругу приготовить обед и все необходимое для пиршества, на которое он хочет пригласить своих друзей и соседей. После пира Рагуил обратился к своему зятю и просил его с клятвой остаться у него 40 дней; потом отдал ему половину своего имения, а после смерти жены своей отказывал и все прочее. Товия не знал, на что решиться. С одной стороны, ему не хотелось обидеть отказом своих новых родителей; а с другой, эта остановка может повергнуть не только в печаль, но даже в отчаяние его престарелых родителей. Находясь в этом затруднительном положении, он вдруг вздумал послать к Гаваилу своего услужливого спутника. Этим он выигрывал несколько дней, чтобы провести их у своих новых родных и у прекрасной жены своей. Призвав ангела, которого он все еще считал простым человеком, Товия, поблагодарив его за прежние услуги, просил его сходить в Раги к Гаваилу и взять у него серебро, которое он должен его отцу, и потом попросить его к нему на свадьбу. Ты знаешь, продолжал Товия, что отец мой считает каждую минуту, и если я замедлю возвратиться хотя одним днем позже, скорбь измучает сердце старца. А с другой стороны, он не может не уважить просьбы Рагуила. Рафаил не заставил себя долго просить; он тотчас с несколькими отроками и двумя верблюдами отправился в Раги. Прибывши к Гаваилу, он по письму Товии получил 10 талантов серебра и потом, рассказав о браке своего спутника, увел его с собой к Рагуилу. После этого Рагуил снова решился упрашивать зятя своего остаться у него еще; он обадал послать нарочного в Ниневию известить о нем родителей. Но Товия настаивал на своем; и Рагуил, видя, что его попытки остаются тщетными, вручил Товии свою дочь и половину своего имения, состоящего частью в рабах, частью в стадах и серебре, и потом позволил им отправиться в путь, напутствуя следующими словами: «Да благопоспешит вам Бог Небесный, прежде нежели я умру». Потом, нежно обняв дочь свою, дал ей следующее наставление: «Почитай твоего свекра и свекровь; теперь они - родители твои; желаю слышать добрый слух о тебе», он в этих кратких словах заключал все обязанности нового состояния. Затем оба молодые супруга отправились в дорогу в сопровождении своего небесного спутника. Не доходя Ниневии, Рафаил, предвидя беспокойство старого Товии об участи своего сына, решился ускорить путешествие и идти Товии прежде, а Сарру оставить с рабами и имением. Товия охотно согласился исполнить повеление своего спутника, который приказал ему взять с собой и желчь рыбную, которая вскоре должна была ему понадобиться; оба путника поспешили в Ниневию. На пути Рафаил сказал своему товарищу, что отец его отверзет очи, и советовал ему помазать глаза отца рыбной желчью, и они исцелятся. Но пока они проводили время в дороге, старик, не видя возвращения своего сына, впал в глубокую горесть: что за причина, думал он, что сын мой так долго не является? Верно, умер Гаваил и не от кого получить серебра. Но жена Товита, менее терпеливая, говорила, что сын ее умер, и горько упрекала своего муж за то, что он послал его. Тщетно последний утешал ее, уверяя, что сын ее здоров. Анна не слушала ничего и тосковала по милому сыну. Каждый день выходила она на тот путь, по которому ему надобно было возвратиться, садилась на пригорок, господствовавший над всей окрестностью, и смотрела во все стороны, стараясь увидеть сына своего издали. Долго несчастная мать повторяла эти посещения: никто не являлся. Наконец в один день Анна заметила кого-то издали и, узнавши в нем сына, поспешила сказать об этом своему мужу. В это время пес, который сопутствовал Товии, прибежал к своим старым господам прежде путников. Несмотря на свою старость, благочестивый старец поднялся встретить своего сына, и с радостью побежав, запинался часто. Невозможно изобразить, какой восторг объял престарелых родителей, когда они увидели возвращение сына, которого так долго ждали. Они бросились со слетами к нему на шею, целовали его и благодарили Бога, Который возвратил им радость их. В это время юный Товия вспомнил наставления ангела, коснулся желчью глаз своего отца, и тонкая перепонка, покрывавшая зрачки, тотчас начала исчезать и как скоро исчезла, добродетельный старец прозрел. Пораженный таким чудом Товит и жена его, выслушав рассказ о всем случившемся с их сыном, немедленно объявили всем близким и, соединившись, воздали хвалу Всевышнему за милость, которую Он благоволил явить им. Вскоре после этого под кровом верного поклонника Божия устроено было большое торжество, в котором принимали участие все родственники и знакомые и которое продолжалось до семи дней. Немного спустя Товит вздумал наградить ангела за его заботы о его сыне, которого он призвал и спросил: чем бы им наградить услужливого путеводителя. Юноша отвечал, что едва ли достанет из имения, чтобы достойным образом отблагодарить его. Впрочем, чтобы не оставаться неблагодарными перед этой высокой душой, они решились отдать ему половину того, что Товия привез, и, призвав Рафаила, отец и сын предложили ему награду за его беспокойства. Но посланник Божий, призвав их, тайно сказал, чтобы они благословили Бога, так им благодеющего, Который за их попечение о страждущих братьях, о погребении умерших, послал его к ним, что он, Рафаил, один из семи ангелов, стоящих пред Богом. При столь неожиданном известии оба, отец и сын, объятые ужасом и трепеща от страха, упали на землю. Но посланник Божий успокаивал их, что он послан им от Бога, к Которому он теперь и восходит. В ту же минуту он сделался невидим и исчез навсегда. Между тем Товит и Товия все еще лежали распростертыми на земле, не помня себя от радости и ужаса. Наконец они опомнились и, поднявшись, поспешили исповедать перед всеми всемогущество и благость Божию. Товит, объятый пророческим вдохновением, произнес свою дивную песнь, в которой он сначала благословляет Бога, живущего во веки и наказующего и милующего, Бога, Который рассеял их и Которого должно хвалить перед всеми. Затем он пророчествует, что Иегова соберет их некогда от всех языков; и произносит также пророчество о разорении Иерусалима и о возобновлении его, и проч. Товиту было около 88 лет, когда потерял зрение; слепцом был 7 лет; после сего он жил еще около 60 лет в радости и счастье. По мере приближения к старости, он не переставал успевать в любви и страхе Божьем; за то Иегова дал ему радость видеть прежде смерти своей внуков. Почувствовав приближение последнего часа, старец призвал к себе все свое семейство и дал своему сыну наставление, чтобы он после его смерти отдал ему последний долг, то же бы сделал и с матерью своей; потом он велел ему со всем своим семейством идти в Мидию, потому что Ниневия должна разрушиться по предсказанию пророка Ионы. Едва старец кончил свои последние слова, как смерть смежили его очи, и он, полный дней и славы, скончался, достигнув 158 лет. Вскоре за ним последовала и супруга его Анна. Оба они были погребены в Ниневии, как желал этого Товит. Товия, отдав последний долг своим престарелым родителям, оставил Ниневию со всем своим семейством и скоро соединился с родителями своей супруги, которые были еще живы. Он окружил их ласками и попечением, но и их скоро должен был предать земле. Сделавшись по смерти родителей Сарры единственным наследником их имения, Товия проводил самую счастливую жизнь. Окруженный многочисленным семейством, он благополучно прожил 127 лет; во всю свою жизнь он ходил по пути добродетельного отца своего. Вот трогательная история Товита. Излагая ее, мы часто пускались в подробности, потому что они интересны в высшей степени. В самом деле, нигде мы не найдем такого изображения добродетелей семейных, такой картины нравов патриархальных, как в истории этих добродетельных мужей. Какая безграничная любовь к пленным и угнетенным братьям! Какая преданность Провидению среди жесточайших испытаний! Ничто в этом человеке не может поколебать веры в Бога. Столь же удивительна и покорность сына: он может быть единственным примером покорности и уважения, какое дети должны иметь к своим родителям. Иудеи смотрели на книгу Товита, как на книгу апокрифическую, хотя большая часть из них не сомневалась в истинности происшествий, излагаемых в ней; некоторые, впрочем, видели в ней не более как набожный вымысел, составленный с целью ободрить иудеев, страждущих от оков плена. Поэтому и христианская церковь не внесла ее в число своих канонических книг. Впрочем, как повесть назидательную и душеспасительную, какая в книге Товита излагается, она помещает ее между книгами священного канона. Трудно определить, кто был автором этой назидательной истории. Думают, что она написана теми же лицами, которые составляют предмет этой книги; или, по крайней мере, они основали предания, из которых позднейший писатель составил эту книгу, оставив собственные слова авторов. Некоторые думают, что сам Товит написал 12 глав, а Товия остальные. Но верно ли это - неизвестно. Столько же недоумений рождается и касательно текста этой книги. По мнению бл. Иеронима, эта книга написана была на халдейском языке, с которого он перевел на еврейский язык, и последний перевод включил в Вульгату. Серариус насчитывает до трех подлинных текстов этой книги. Поет и Губиган старались доказать, что греческий текст более всех сообразен с оригиналом. В 12 главе греческого и еврейского текстов сказано, что Рафаил, оставляя Товита, приказал ему написать все случившееся, чего, конечно, не замедлил исполнить благочестивый муж.

ТРИФЕНА и ТРИФОЗА, две женщины, по обращении в христианство прославились своей добродетелью и проповедовали на Востоке христианскую веру, за которую и получили мученический венец; память празднуется 31 января.

ТРОФИМ (58 г. от Р. X.), один из семидесяти апостолов, родом из Ефеса, из язычества в христианство обращен был апостолом Павлом. Узнав этого великого учителя, Трофим прилепился к нему и более уже не оставлял его. Он был с ним в путешествии, которое апостол предпринимал из Коринфа в Иерусалим (58 г.). Некоторые из азиатских иудеев, зная Трофима и видя его в стенах храма, научив чернь, бросились на апостола Павла, крича: «Мужи Израильские, помогите! этот человек всех повсюду учит против народа и закона и места сего; притом и Еллинов ввел в храм и осквернил святое место сие» (Деян. 21:28-29). Посвятив себя всецело своему учителю, он разделял с ним все опасности. Даже когда апостол языков из Иудеи отведен был в Рим, верный его ученик не оставил его и разделил с ним труды плена. Потом, около 65 г., Трофим опять путешествовал с св. Павлом, который оставил его больным в Милете, как он об этом пишет к Тимофею. Неизвестно, чем кончилась болезнь Трофима. Предание говорит, что он возвратился в Рим и принял мученичество с Павлом или немного спустя после его смерти, при Нероне. Память его празднуется 4 января и 15 апреля.

Дарагія сябры! Просім падтрымаць будаўніцтва нашага касцёла і дзейнасць парафіі. Шчыра дзякуем за дапамогу, молімся за ўсіх ахвярадаўцаў.